по большей части потому, что не умею себя на них вести.

люди вокруг плачут, причитают. кто-то произносит слёзную речь, от которой окружающие тут же всхлипывают и кивают головой. хороший был человек, да. а сколько хорошего сделал, тоже да. а как молод был! да за что ему такое!

я стою с каменным лицом, старательно и безрезультатно выдавливая из глаз слезу.

я не понимаю, как они это делают. как умудряются рыдать, как умудряются страдать по человеку, который умер. я не верующая. не верю, что есть бог или аллах, не верю, что существует рай или ад, а даже если всё это существует, вряд ли тем, кто попал в то или иное место, есть дело до того, как плачут их родные и близкие у могилы, роняя прозрачные слёзы на бездыханное тело или гроб. вряд ли они призраком сидят и причитают: ой, как же так получилось, ой, что же делать. им похуй. абсолютно. а если рая и ада нет, и безжизненное тело всего лишь остаточный кусок мяса, над которым трясётся толпа, то похороны - ещё более бессмысленное действо, чем могло быть.

я могу показаться противной после всех этих слов, и нисколько не буду обижаться, если за мои слова кто-то меня возненавидит. я просто смотрю на мир либо позитивно, либо практично. а ещё у меня богатая фантазия, поэтому смерть всех своих близкий я представила наперёд ещё в раннем детстве. разные вариации. не потому, что я так хочу их смерти, а потому, что хочется быть готовой. когда проплачешься заранее, уже не хочется плакать на похоронах, приговаривая: как же это неожиданно! ничего не неожиданно. просто сценарий, который мог произойти. странно вообще говорить о смерти — «неожиданно». неожиданно услышать от человека, что он не знает, что люди, ого надо же! имеют свойство умирать. в старости или от падения кирпича на голову. по сути, каждый из нас может умереть от чего угодно. я могу в любой момент задохнуться, потому что вода не в то горло попадёт. мошка на язык прыгнет. стукнусь об угол стола и рухну на порожек комнаты, разбивая голову о выкрашенный в белый цвет бетон. а потом все также будут восклицать: как же неожиданно!

думать о том, что умрешь в любой момент, не позитивно, но практично. страх смерти пропадает. как вообще можно бояться того, что буквально является целью твоей жизни? любой жизни вообще. никто не плачется, когда цветок отцветает или вянет, убиваясь: как неожиданно! никто не заходится в сомнениях, когда старый кот уходит из дома, и больше его никто не видел. смерть также нормальна, как рождение нового человека. поэтому я не понимаю людей, что так истерично воют на похоронах. понимаю — им жалко. но, наверное, больше себя.

мать, потерявшая ребенка, которого растила всю жизнь и который и был всей её жизнью, не знает, как она будет жить без этой зависимости. на ум напрашивается сценарий: алкоголь, спивание, мысли о суициде. у матерей часто такое — зависимость от ребенка. своей жизни у них не было, нормальной, интересной и захватывающей. но продолжение рода как печать, клеймо и неизбежный итог для таких. родить нового для них оскорбление. перестать оплакивать умершего и жить свою жизнь дальше, найти для зависимости другой источник — тоже. бесконечная жалость и сочувствие — как доступная ветка развития жизни, единственная для таких. я не говорю, что нельзя оплакивать умерших детей. я говорю, что нужно принимать смерть такой, какая она есть. неизбежной. но она не обозначает конец других жизней, она лишь её часть, да, очень печальная, но неотъемлемая.

дети, потерявшие родителей, оправляются от неизбежного лучше. «своё пожили» как говорят. молодые вообще легче к этому относятся, понимая, что вся их жизнь, в общем-то, ещё впереди. а с потерей мамы придется смириться. ну, впрочем, другое дело, когда и ребенок от родителя зависел, как от воздуха, несамостоятельный и не знающий, как жить эту жизнь, когда за тебя её всегда жила мама.

первые похороны, на которых я была, были похороны дедушки. думаю, тогда мне даже десяти не было, совсем маленькая. нам с братом разрешили посидеть в машине и подождать, пока взрослые нарыдаются, потому что на кладбище почти не было деревьев. а я из раза в раз ловлю солнечные удары. мы смотрели из окошка машины на то, как закапывают гроб, как моя мама и её сестры ревут в голос, а мужчины молча и печально переглядываются, общаясь без слов. им всем было грустно. а я сидела в машине и не плакала — зачем? мне не хотелось. день назад я смотрела на бледное лицо дедушки, пока он лежал в зале на выстроенных вряд табуретках, эдакое подобие кровати, пока гроб не привезли. он казался ненастоящим. не кукла, но что-то жуткое. я не трогала его рук, как это делали мои тёти, но чувствовала, как от кожи на весь зал расходится холод, будто он только что из морозилки. я не могла оторвать глаз, а в груди грохотало сердце. было страшно. было не грустно, было поистине страшно. жутко. это был мой родной дедушка, на коленках которого я часто сидела, а он рассказывал мне сказки. он катал меня на качеле на заднем дворе дома, он разговаривал со мной, он был строгий, но хороший. дедушка. но он исчез, как только умер. и в бледном лице в зале я не видела с ним ничего общего. не то чтобы он казался другим человеком, просто... больше не живой. и не будет. это закономерно. уже в таком раннем возрасте я поняла, что похороны — это для живых. они плачутся и плачутся: как же мы без него будем?! такой хороший был человек! в какой-то мере это отдавало даже лицемерием для меня, мол, чего же при жизни вы ему этого не говорили, какой он хороший? а только умер — и вот, пожалуйста, посыпались комплименты, как цветы на засыпанный сырой землёй гроб.

второй раз похороны были заочными. моя тётя по папиной линии, что вполне годилась мне в бабушки, потому что она гораздо старше папы, умерла в соседней стране. прямо на операционном столе. долго болела, проблемы с сердцем, инфаркты. когда родственники оттуда позвонили и сказали, что она скончалась, я не знала, что сказать. что в таких случаях говорить. забавно, что есть справочник по этикету, но нет пособия, как вести себя, когда умер твой родственник. мама была заграницей и не могла приехать, папа поехал на похороны. моя бабушка, которой сейчас более 90 лет, оплакивала свою старенькую дочь дома. они вместе с папой сидели на кухне, тихо разговаривали и плакали. а я сидела в соседней комнате и чувствовала, как трясутся руки. как вся трясусь. сценарий смерти тёти прогонялся в голове каждый раз, когда я слышала новости от родственников, что её забрали в больницу. она периодически туда ездила, на протяжение нескольких лет. у её организма было много недугов, и это было ожидаемо. врачи лечили её сердце, даже вставили какой-то там искусственный клапан. а тётю подвели ещё и легкие. не одно, так другое. и, конечно же, из кухни слышалось: как так могло произойти! почему же так внезапно?! а я сидела, поджимала колени и нервно смеялась: почему же внезапно? что, никто из вас ни разу не думал о том, что раз она УЖЕ мотается в больницы по нескольку раз в год, то это добром не пахнет? я не ненавижу больницы, но есть в этом какая-то закономерность: чем больше ты в них находишься, тем больше ты именно больной. я стала здоровее, когда занялась своим телом и здоровьем естественным путем и перестала каждую неделю мотаться к терапевту и неврологу, чтобы они выписали мне по огромному списку препаратов. смерть — естественный итог жизни. а когда у тебя операции одна на другую, этот итог становится как ожидаемое развитие сюжета. но почему-то все боятся, что этот итог рано или поздно наступит. почему-то восклицают: как же неожиданно!

в тот вечер под плач папы и бабушки в кухне, я написала подруге и вышла, сказав, что прогуляюсь. мы встретились в парке, нашли скамейку, на улице было темно, и я расплакалась. не потому, что было жалко тётю, а потому, что я почувствовала себя эгоистичной бесчувственной сволочью. все вокруг плачут, а я как каменное изваяние — не чувствую ни горя, ни печали, ни жалости, ни даже сочувствия. я боялась, что это неправильно, может, какое-то отклонение, и подруга успокаивала меня: всё в порядке, это тоже нормально.

моя тётя была милой и иногда легкомысленной женщиной. она постоянно шутила, всегда рассказывала только хорошее и искренне улыбалась. мне нравилось, когда она приходила к нам в гости. её дом — соседний, так что в гостях она была чуть ли не каждый вечер. приносила вкусняшки, устраивалась на диванчике на кухне, кушала с нами, и они с папой разговаривали обо всём на свете. в моей памяти она запомнилась как очень светлый человек. и мне действительно было жаль, что её жизнь закончилась вот так. но ощущение было тоже самое, как со смертью дедушки. хоть я и не ездила на похороны и не видела её бледного лица, я знала, что её бездыханное тело — это уже не моя тётя, образ которой теплился в памяти. это просто мёртвое тело, которое закопают. её смерть была такой же нормальной, как жизнь. символично, что через пару дней моя беременная сестра наконец-то родила мальчика, и все родственники с горечью и какой-то надеждой думали, мол, душа тёти переродилась или дала какое-нибудь там благословение. ну, люди. что с них взять. им всегда нужно хоть как-то связать два разных события, даже если одно для них «о боже, как неожиданно!», а другое «ну да, 9 месяцев же, ожидаемо».

примерно через пару месяцев я, убираясь в шкафах коридора, нашла фотоальбомы. полистала, поумилялась. были фотографии и тёти тоже, причем некоторые такие забавные и симпатичные, что я не удержалась от улыбки, смеха. побежала показывать их папе и только в тот момент поняла, что это плохая идея. папа даже не улыбнулся, а подошедшая бабушка спрятала глаза, схватилась за платок и ушла к себе. я быстренько вернула фотоальбом на место, с сожалением думая о том, что они до сих пор не оправились. что они до сих пор цепляются за смерть, даже не думая о том, чтобы помнить её живой. как будто её смерть перечеркнула всё, что было до неё. а было много. было даже как-то обидно, будто я единственная, кто радуется её фотографиям. счастливая, веселая и искренняя женщина. она заслуживала того, чтобы на её похоронах люди улыбались, а не рыдали одиноко на кухне и не вспоминали лишний раз, чтобы себя не ранить. она заслуживала больше, чем ненавистная мне скорбь.

третьи похороны, на которых я была, это были похороны брата моей бывшей подруги. мы с ней не общались полгода, потому что рассорились. её брат тоже умер на операционном столе, а подруга за несколько часов до его смерти провожала его улыбками и шутками в операционную. они верили, что ему удалят новообразования. не получилось. вот тут можно было признать, что это была грустная и неожиданная смерть. вот только не для него самого, потому что он давно скрывал о болезни, полагая, видимо, что рассосётся. брату было чуть больше тридцати, и в этом возрасте мужчину ещё принято считать молодым. и его сестра, моя бывшая подруга, и его мать были очень от него зависимы. поэтому его смерть обернулась для них катастрофическим горем. я была на похоронах. присутствовала и на отпевании батюшкой, и ехала в машине на кладбище, и стояла там у гроба, вместе с примерно пятьюдесятью людьми, ну, больше-меньше. это были те самые похороны, где я выдавливала из себя слёзы. против воли, против собственного каменного лица, но я делала вид вселенской скорби каждый раз, когда бывшая подруга, её мать и их родственники смотрели на меня вскользь. самое ужасное лицемерие, которое только можно выдумать. я чувствовала себя не в своей тарелке. руки дрожали от боязни, что меня спалят, мол, почему это ты не скорбишь?! тебе что, не жалко?!?! я будто ждала, что кто-то обвинит меня за это. естественно, я ни разу не раскрыла рот. только когда бывшая подруга обняла меня, а я прошептала ей тихое: «я очень сочувствую». мне, ещё с детства привыкшей к этой самой смерти, было совестно, что я к ней привыкшая. что мертвое тело, погружающееся в яму под оглушающий рёв матери, не вызывает во мне ровно ничего. этот брат тоже был классным и хорошим парнем, заботливым и любящим, бесконечно веселым и вселяющим надежды. единственное, что представлялось у меня в голове, когда гроб закопали, а толпы людей начали класть цветы и рыдать, было сожаление, что они не улыбаются, как он того заслуживает. я понимаю, похороны — для живых. но вряд ли он бы это одобрил. такой он был человек: когда всем было грустно, он делал всё возможное, чтобы развеселить. и все почему-то об этом забыли.

я множество раз представляла свою собственную смерть. в детстве, наученная всеми этими трагедиями, я думала о том, что эпично было бы умереть в перестрелке, от пули там, например. только чтобы не в операционку потом. просто чтобы нашли на улице, и начался бы детектив: хммм, кто же убийца?! а чем старше становлюсь, тем больше закрепляется в голове образ: идеальные похороны — это чтобы сожгли, а прах смешали с землей, в земле посадили красивое дерево. это было бы символично, мол, перерождение. люди не плачутся над природой, хотя она заслуживает больше, чем любой человек, каким бы великим он ни был. если я превращусь в красивое раскидистое зеленое дерево где-нибудь высоко в горах, над моей смертью не будут плакать. они будут видеть меня в этом красивом и живом дереве. да и я, наверняка, где бы после смерти мой дух ни скитался, если будет, была бы довольна. если меня похоронят также, как всех этих людей, мне будет бесконечно жаль того ребенка и того взрослого человека, который будет стоять с каменным лицом и дрожать, потому что он всё понимает. меня понимает. и плакать не может, потому что смерть естественна. и будет переживать, что он какой-то неправильный.

ну, благо, я ещё жива. может быть, когда-нибудь я смогу донести эту мысль до других людей, потому что не надо противиться смерти, бояться её. надо её принимать. и жить дальше. ну, желательно, улыбаясь.)